- Шел вот тут, по горке. Ружье имел. Ходил, нет ли беглых? Я горкой иду, а внизу шу-шу-шу в кустах. Я приложился, - трах! Только вскрикнуло. Из кустов человек побег. Я думал, промах давал. Бросился в кусты, а там человек корчится. Как попал! Голову насквозь! А из него кровь, кровь, кровь...

Бежавший из кустов был товарищ Пащенка, Широколобов.

- Как же ты - так и стрелял без предупреждения? Ни слова не говоря?

- Зачем говорить? Прямо стрелял!

- И ты часто ходишь так?

- Каждый день хожу: нет ли беглых? Беглый - стрелять.

Словно на охоту.

Интересен уголок, в котором живет Кононбеков. Идеальной чистоты кровать. Над кроватью лубочные картины: охота на тигра, лев, раздирающий антилопу, сражение японцев с китайцами. Издали - одни красные пятна. Кровь на картинах так и льет ручьем.

- Покупал?

- Покупал. Самые мои любимые картины.

- О чем там толкует Кононбеков с арестантами? - спросил я как-то надзирателя, берущего по десять рублей за "скорую нагрузку".

- О чем ему больше разговаривать! Рассказывает, небось, как он "у себя на Кавказе" убил или как Пащенка застрелил. Больше он ни о чем не говорит. Пустой человек! - махнул рукой практичный надзиратель.

У этого Кононбекова какая-то мания к убийству, к крови.

И под руководством таких-то людей должно совершаться нравственное "возрождение" ссыльных!

В их руках судьба каторги.

- Но чего же смотрят господа сахалинские служащие?

Нужно прежде всего знать, из кого на девять десятых состоит контингент этих служащих.

Самое слово "закон" приводит таких господ в исступление прямо невероятное.

- Закон... - упоминает каторжник.

- А?! Ты бунтовать! - топает ногами служащий.

Нет ничего удивительного, что на Сахалине нет слова более ругательного, чем слово "гуманный".

Мы беседовали как-то с одним сахалинским землемером об одном из докторов.

- Гуманный человек! - отозвался землемер.